?

Log in

Я уже дважды писала о наркотических анальгетиках при раке но тема-то неисчерпаема, потому так и рвется вперед продолжение.

Даже когда испытал эти страдания на собственной шкуре, они как-то более трезво оцениваются, если кто-то написал о них так, что сбросил с проблемы опутывающую дело ненужную вуаль. Попалась мне позавчера статья Галины Мурсалиевой «Прошу никого не винить, кроме Минздрава и правительства» (http://www.cultandart.ru/society/83083-galina_mursalieva_proshu_nikogo_ne_vinit__krome_minzdrava_i_pravitelstva). Каждый, кто интересуется онкологией, а точнее, онкология сама заинтересовалась им или его близкими, наверное, сразу понял, что это предсмертные слова контр-адмирала Вячеслава Апанасенко, убитого чиновниками в белых халатах лишением наркотического обезболивающего в терминальной стадии заболевания. Ну какой там суицид, пусть человек и выстрелил в себя сам? О чем вы, господа, что-то там по этому поводу до сих пор расследующие?!

В общем-то, никакого особого секрета Галина и не раскрыла, но так сформулировала правду, что это, по сути, не статья, и приговор всей нашей системе здравоохранения. О российском контроле за оборотом наркотических веществ заведующий отделением трансплантологии Федерального научно-клинического центра детской гематологии, онкологии и иммунологии Михаил Масчан ответил автору статьи ясно и прямо: «Сложно бороться с крупными поставщиками наркотиков, проще явиться в больницу. Здесь сразу найдешь две-три ошибки в документах на обезболивающие: нечеткая подпись, неправильно проставлено время и так далее. Вот сотруднику ФСКН и есть чем отчитаться за рабочий день. Я знаю от своих пациентов, что люди, чтобы уменьшить чудовищные боли своих близких, вынуждены покупать наркотики у уличных наркобарыг, и это очень легко, к сожалению». Да и кто бы, добавлю уже от себя, имея деньги и зная тропинки к барыгам, не купил, если бы наш наркоконтроль не создал такую жуткую, тюремную атмосферу вокруг назначения и выдачи обезболивающих?

Тут я сразу и вспомнила случай в онкологическом отделении больницы, где отлежала на обследовании совсем недавно. Когда ночью начала почти терять сознание от боли, я доковыляла в ординаторскую к дежурному врачу. В ответ на мои жалобы и просьбу сделать дополнительный обезболивающий укол она начала вдалбливать мне в голову, что я же сама и наношу себе вред, вырабатывая привычку к наркотическим анальгетикам.

- Вот только сегодня у нас была комиссия наркоконтроля, интересовалась вашим делом (подумать только, а я и не знала, что кто-то уже завел на меня какое-то дело! Так это, стало быть, о нашем здоровье они пекутся, когда ездят по больницам «отлавливать блох»)?
- Вот именно моим делом?
- А как же! Вы ведь одна у нас получаете по три наркотических обезболивающих инъекции в сутки.

Все это не очень укладывалось в голове. Во-первых, показалось странным, что я получаю больше наркотиков, чем все остальные. Во-вторых же, три укола в день я получила всего один раз – после сложной и болезненной процедуры обследования. Главное же, как сказано в статье, «Если больной получил морфин, а боль остается, значит, морфина недостаточно, надо добавлять, искать какую-то комбинацию лекарств». Да и не морфин мне давали (его якобы не было в больничной аптеке), а гораздо более слабое средство, на которое мои боли почти никак не реагировали. И на каком же таком голубом вертолете морфин в итоге все-таки прилетел, когда меня осмотрел зав. отделением и назначил? Это случилось в первый рабочий день после праздника Дня России вместе с двумя выходными, к которым каким-то мистическим образом присоединился еще денек между ними, когда не было врачей, кроме дежурных. Может быть, и с контр-адмиралом не случилось бы трагедии, если бы это не в пятницу его родственникам не хватило пяти минут проштамповать рецепты? Может быть, и потерпел бы он до завтра, если бы не предстояли два выходных? «Нет ничего страшнее для людей в последней, терминальной стадии рака, чем выходные и праздничные дни», сказано в статье. Истинная правда, с тем только замечанием, что бюрократы в белых халатах привыкли требовать бесконечного терпения не только от онкологических больных, но и от людей с другими тяжелыми болезнями, точно так же причиняющими невыносимые боли. Откуда такое идет? Возможно, оттого, что человеческая жизнь вообще ценится у нас в такие позорные копейки? Либо дежурным и даже лечащим врачам запрещается делать такие серьезные назначения, кроме особых случаев, либо дело в том, что им просто легче уберечься от «наездов» служб наркоконтроля, наплевав на страдания больного. Понятно, что рак – бич нашего века, и все же не надо возводить Великую Китайскую Стену между ним и другими серьезнейшими заболеваниями.

А многим врачам и думать-то не хочется – подбирать комбинации обезболивающих препаратов. Можно до известной степени понять запуганность врачей (так ли они жаждут попасть под следствие?), но вот это преступное наплевательство и лень я понять не смогу никогда: подождите, больной, вечер и ночь. Утром придет ваш лечащий врач и сделает вам новые назначения! Если начать считать глаголы в повелительном наклонении, которые чаще всего слышишь в больнице, думаю, на первом месте как раз и окажется «подождите»! Спутали вы что-то, доктор: это постоянную тактику лечения вы, дежурный, менять не можете, но купировать боль здесь и сейчас… да зачем вы тогда вообще здесь?!

До каких же пределов дошла эта запуганность, если, как продолжает доктор Михаил Масчан, «даже студенты медицинских вузов на вопрос о том, в каких случаях врач должен выписывать больному наркотические обезболивающие, отвечают, что лучше обойтись без этого, потому что за это можно угодить в тюрьму!»?!

Наши медицинские «генералы» готовятся если не к прошлой войне, то, видимо, к такой, которая должна проходить совсем на другом фронте. В статье Галины Мурсалиевой вполне могло бы хватить только одного убийственного довода на языке цифр: «на самом деле вовсе не медицинские наркотики представляют собой основную угрозу. Общее количество наркотических лекарственных средств, легально использованных для медицинских целей, за год составляет в среднем 554 килограмма. Незаконный оборот — примерно 87 тонн»! Что еще нужно, чтобы наконец понять, что государство борется не с тем и не так? Да выбейте вы почву из-под ног наркоторговцев – обеспечьте, наконец, больных, наркотическими обезболивающими! Ведь не будет «левого» спроса – не будет и предложения! Но ведь нет, пошли по пути наименьшего сопротивления: решили отнять наркотики у больных, которым они необходимы как воздух, а не у тех, кто потребляет их для удовольствия.

Вообще, в «наркотических материях» я профан. Пусть те, кто лучше знаком с вопросом, поправят или оспорят, а мне дело видится так. На наркотик можно «подсесть» с первой пробы, если человек от него «ловит кайф»; когда же он только обезболивает, этого происходить не должно. Ну захотелось бы мне после первой таблетки морфина вторую, если бы я почувствовала эйфорию после первой? Думаю, если бы боли сами ушли по щучьему велению, я бы о лекарстве и не вспомнила. Было даже страшновато начинать, но врач объяснил, что при своей болезни и на такой тип наркотика я ни в коем случае не «подсяду». С удовольствием рассталась бы с ним в любой момент, но сейчас об этом не идет речь. Жду консультации, где будет решаться вопрос, возьмут ли меня на радиооблучение. Последний мой шанс – если возьмут (хотя процедура, говорят, тяжелая) и если это хоть временно поможет – прощай, морфин, а то меня уже беспокоит некоторое ухудшение памяти на имена собственные и некоторые термины.

Говорят, в нашей бедной стране дефицит медперсонала. Да что вы, страна – богатейшая, если вышестоящие чиновники могут позволить себе так этим персоналом разбрасываться! Частично повторю то, что писала в предыдущем посте – перечислю все операции, происходящие каждые 10 дней, когда надо получать наркотик. Рано утром является врач из той отдаленной поликлиники, где находится онкологическое отделение). Является и сразу бросается измерять мне давление, на чем, собственно, процедура практически и закончена. Зачем же он (она) приходит? Действительно проконтролировать состояние и убедиться, что за 10 дней не появилось противопоказаний для приема препарата? Ой, вряд ли! Мне кажется, что это просто входит в ритуал, прописанный в какой-то не самой умной инструкции. Врач должен приходить, когда больной нуждается в нем. Должна быть возможность его вызвать, как участкового терапевта, но такой возможности как раз и нет. Потом этот врач едет в мою районную поликлинику через полтора двора (пешком бы тут – 4 минуты, а со всеми этими разворотами на машине – минимум все 10), пишет рецепт участковому терапевту. Дальше с другими легче, а я, как писала несколько дней назад – враг народа. У других родственники, видимо, получают команду «свистать всех наверх», рецепт им в зубы – и катитесь за лекарством в чертову даль. Но я же дефилирую только по квартире, а родственников я им нигде не добуду, раз уж их физически нет (служба соцзащиты за такие дела отвечать не желает). Вот и едет медсестра с водителем за лекарством и везет его мне (а еще совсем недавно доверяли одному водителю, без сестры, так что бдительность повышается, наркоманию скоро победим!). Кстати, оба они на меня никогда в обиде не были, а на свое начальство – даже очень. Неужели нельзя организовать весь этот процесс как-то поумнее и с меньшими затратами времени и телодвижений?

А откуда мы знаем, чем заняты медсестры и врачи, пока родственники других больных маются у них под дверью и, случается, так и не успевают ничего получить? Тоже, вероятно, пишут бумаги друг для друга и бегают ставить на них печати? И в больницах частенько сестры тоже успеют озвереть от такой свистопляски и, когда к ним подходишь тихо и вежливо напомнить, например, об уколе, огрызаются: «Ждите, не мешайте с больными работать»! Вот-те на! Значит, если я, сама того не ведая, уже успела выздороветь, мне явно домой пора. Домой, где я хоть среди ночи включу свет и налью себе чашку чаю или кофе! Домой, где никто не ворвется и не гаркнет: «Быстро сдавать кровь»! А пока дотащишься до процедурного кабинета, выяснится, что это не тебя звали, а просто с кем-то перепутали!
Опять я о страстях вокруг наркотических обезболивающих. Расскажу свою совсем недавнюю историю.

Когда в феврале я писала о трагедии контр-адмирала Вячеслава Апанасенко, покончившего с собой, не получив обезболивающего против рака (http://irinatigress.livejournal.com/14136.html), я еще не знала, что у меня самой неизлечимый рак, но дело-то не в этом. Здесь изменились бы многие факты, касающиеся меня, а суть осталась бы той же. Просто передо мной начала открываться такая опасная для жизни сторона медицинской бюрократии, которая раньше не пришла бы в голову.

Оказывается, когда онкологический больной ложится в больницу, у него перед этим отбираются остатки наркотических обезболивающих, о чем с него же берется (а не ему выдается!) расписка. На тот момент у меня это был пластырь, который потребовали снять немедленно, накануне госпитализации, ничего не выдавая взамен! От такого экстравагантного предложения, я, разумеется, отказалась, ведь до получения нового обезболивающего в стационаре с гарантией прошло бы больше суток.

«Ошибка» была исправлена на следующее утро. Слава богу, к моменту прорыва боли я не только прошла все муки в приемном отделении, но была уже водворена в палату и получила назначения. Однако, на замену пластырю и морфину в таблетках пришли инъекции промедола, что при моей форме и стадии заболевания только немного притупляет, но не снимает боль. Сразу возникает вопрос: что, в больницах действительно нет ничего посильнее или я просто еще не доказала свой статус великомученицы? Однозначно вырисовывался второй вариант ответа, т.к. ближе к концу меня все-таки перевели на морфин. Всегда надо вовремя учить матчасть и иметь с собой все подручные ненаркотические средства на закуску к слабенькому наркотику, чтобы не сойти с ума и не расшибить голову об стенку от боли.

С момента самоубийства контр-адмирала все ходят среди высоких белохалатных чиновников разговоры о грядущем облегчении всего этого процесса получения наркотических препаратов, но впечатление создается, что происходит нечто с точностью до наоборот. И мой обратный путь от больницы до получения морфина дома был довольно-таки страшненький и небыстрый.

Как вы думаете, можно ли в день выписки даже человеку без проблем в передвижении попасть к двум врачам, находящимся в разных местах, для оформления рецепта, да и еще в одну поликлинику, где наконец весомо, грубо, зримо получают сам препарат? А как вы думаете, выдается ли больному с собой хоть одна таблеточка на вечерний прием, если лекарство принимается два раза в сутки? Думаю, если вы не совсем уж инопланетянин, то на оба вопроса дадите правильный ответ «нет».

Тут уже и друг с машиной спас только частично, хотя без него все это продолжалось бы еще пару дней, а так без обезболивающего меня продержали «всего-то» 30 часов. Прямо из больницы мы рванули в поликлинику № 120, где находится онкологическое отделение. К тому моменту я была так измучена, что не могла даже с палочкой выйти из машины. Пошел друг с моим выписным эпикризом и получил справку для поликлиники. И почему только онколог не может сам выписать рецепт по своей части, а делать это должен участковый терапевт? Последнего, конечно, на приеме в моей поликлинике № 77 не оказалось, не принял и никакой другой врач, а вся администрация дружно отбыла куда-то, как сказали, на консилиум. На следующее утро пришлось срывать с работы другого занятого человека. Можно было, конечно, вызвать врача, как обычно, по телефону, но в этом случае он приходит чаще всего под конец рабочего дня, а тогда не видать бы мне лекарства и в этот день. Но врач пришел довольно скоро (видимо, благодаря моему «грозному» заявлению), отправили медсестру с водителем в поликлинику, где в аптеке выдают наркотические препараты, и уже во второй половине дня он, долгожданный, наконец, прибыл.

Завершающий аккорд, наверное, будет впечатляющим, т.к. это свежайшая инновация, от силы трехнедельной давности. Кто же и когда успел ее так быстро скреативить и внедрить в жизнь? На следующий день явилась медсестра из поликлиники и сказала, что ее отправили считать, сколько у меня осталось таблеток! Меня прошиб гомерический хохот, а вместе со мной посмеялась и она. Ну давайте попробуем выбрать одну из двух интерпретаций такой «интересности» - никакая третья вроде бы и в голову не приходит. Допустим, произошла приятная ошибка в диагнозе: нет у меня никакого рака, ничего не болит, и бегу я торговать соблазнительным товаром немедленно, как только получу его в руки (ФСКН на меня нет!). Вариант был бы очень даже неплох, но что это тогда за аппаратура (УЗИ и рентген), если как минимум раз десять видела несуществующие опухоли? Что за врачебные мозги, если у них не вызвали подозрений эти «не совсем правильные» опухоли?

Возьмем другой вариант – увы, реальный: никакой ошибки не произошло, и рак прекраснейшим образом «на месте». Почему тогда полгода приходится добиваться хоть сколько-нибудь обстоятельного обследования в больнице онкологического профиля? ЗАЧЕМ нужно обскакать столько инстанций на пути к обезболивающему («своя» поликлиника направит в ту, к которой она прикреплена по онкологии, потом онколог напишет справку для участкового терапевта, а уж само лекарство выдадут совсем в третьем месте)? Но обезболивающее – своим порядком, а не стоило ли бы подумать еще и возможных вариантах лечения? Но нет, для этого требуется на них как следует «насесть». Не знаю, везде ли так или это мне особенно повезло на районного онколога. Она ровным счетом ничего не объясняет, не задает вопросов, а придя ко мне на дом, в упор меня не видит – ПИШЕТ СПРАВКУ, хотя согласно ст. 6.30 Кодекса об административных правонарушениях (введена законом N317 ФЗ от 25.11.2013), врач, если не расскажет больному, где и как он может лечиться, должен быть оштрафован на сумму от 5 до 7 тыс. руб.

А я со всеми своими «отягчающими» и вовсе стала врагом народа. Как к одинокому немолодому инвалиду с больными ногами все эти «белые халаты» должны приезжать ко мне домой. Особенно глухую злобу вызывает то, что сюда же должны прибывать и лекарства. Кто знает историю контр-адмирала Апанасенко, тот вспомнит: хождение по лекарственным мукам для него выпали на жену и дочь. Так это и бывает, когда у больного есть семья. И вот уже ходит по моей поликлинике глухое бормотание: есть, есть у нее родственники, она просто их скрывает! Ну конечно же, когда-то они были, но на сегодняшний день не осталось никого. Друзьям и знакомым препарат не выдадут, даже если я смогу гонять туда кого-то раз в 10 дней, а социальному работнику начальство тихо запрещает брать на себя ответственность.

Может быть, кстати, только к таким категориям больных ходят на дом контролировать количество оставшихся таблеток? Но нет, медсестра, которой у меня нет абсолютно никаких причин не доверять, утверждает, что ходят абсолютно ко всем, получающим наркотики. Только сегодня она обошла 5 человек!

Короче говоря, обзаведясь раком или каким-то другим тяжелым заболеванием, человек или его близкие, жертвуя работой и всеми другими делами, начинают обслуживать чиновников в белых халатах и инструкции, которым те подчиняются. Хорошо бы еще знать эти нормативные акты, на основании которых, например, больной должен перед госпитализацией сдавать оставшиеся у него наркотические препараты и упаковки от уже использованных. Не знает этого и участковый терапевт, а просто знает он, что «так положено».

И вот уже, казалось, была поставлена точка, когда я села и произвела подсчет для себя по дням недели. Выяснилось, что последняя оставшаяся таблетка выпадает на утро воскресенья. Прекрасненько! А как проживем вечер воскресенья и утро понедельника? Был четверг, а это значило, что в пятницу, проснувшись, садимся на телефон и начинаем названивать в поликлинику. Повезло поймать зав. отделением, что удается далеко не всегда. И что же – так будет продолжаться дальше, до конца? Возникло острое желание, чтобы этот конец наступил поскорее. Переселиться в мир, где нет ни этих проблем, ни всяких прочих, ни наконец, боли!

Слово о Докторе Лизе

Так мы привыкли называть не только создателя и Исполнительного директора благотворительного Фонда «Справедливая помощь» Елизавету Петровну Глинку, но и сам ее Фонд. Читаешь на сайте благодарственные письма неизлечимо больных людей, слушаешь выступления Доктора Лизы по радио «Эхо Москвы», и с некоторым даже недоверием к себе начинаешь вспоминать, что есть ведь и другое, хорошо призабытое цивилизованное и гуманное общество, другое представление о цене человеческой жизни… Дорогие подвижники, героические люди, ну выкроите, пожалуйста, времечко – заполните раздел «Наша команда», хочется ведь знать вас всех в «виртуальное лицо»!

Но одно дело – читать и слушать, а другое – самой стать подопечной Фонда, что случается, конечно, не от хорошей жизни. Со «Справедливой помощью» я была уже знакома, обращалась за содействием в диагностике редкого заболевания. А тут как-то, сама даже не очень понимая, зачем и почему, позвонила и сказала, что у меня обнаружен неоперабельный рак.

По телефону отвечает дружелюбная и внимательная Елена. Непонятно, как так получается, что что от одного разговора с ней становится полегче, она ведь вроде бы не произносит никаких особенных слов. Меня знали и, видимо, помнили, что я передвигаюсь почти исключительно по квартире. Попросили отсканировать и выслать документы, что я сразу же и сделала. Елена перезвонила: «К вам приедет наш онколог». Вот это сюрприз!

А через два дня появился доктор Сергей Петрович. Такого врача и такого человека в одном лице я встретила, пожалуй, второй раз в жизни. А ему-то какой «медицинский случай» достался: «туманный» рак не до конца понятной локализации и целый букет махровой хроники в придачу. Ну много ли вы, читатель этих строк, видели в наше время врачей, которые не «расчленяют» вас (с этим в такой-то институт, с тем – в такую-то клинику), а лечат целиком, как есть? Вот таков Сергей Петрович. Было видно, что перед приездом он внимательно прочел мои выписки, знал, чем я еще больна, привез лекарства первейшей необходимости и гигиенические принадлежности и в процессе «перекрестного допроса» разрабатывал схему лечения. Я еле успевала конспектировать. Хотя Сергей Петрович писал все это нетипично для врачей разборчивым почерком, мне все-таки нужно было делать пометки: что в какой последовательности принимать, с какими интервалами, что, чем и в каких случаях можно заменить.

Ах да, больная-то еще и вредная: задает скользкие вопросы по части прогноза… Вдруг неожиданно удовлетворяется простеньким планом: будем жить сегодняшним днем, но с оглядкой на завтра. Все верно, что тут возразишь?

Сергей Петрович приезжает каждую неделю, вносит коррективы в лечение, рождаются новые идеи в соответствии с изменением состояния. Видимо, в Фонде Доктора Лизы обитают настоящие мастера своего дела: не только таких эффективных врачебных предписаний я больше нигде не получала, но и морально после общения с врачом становится неизмеримо легче, хотя никаких беспочвенных обещаний он, конечно же, не дает. Неведомо откуда абсолютно негипнабельному и невнушаемому человеку вдруг является дурацкая, казалось бы, мысль: а может быть, стоит еще немножко пожить, хотя мое сегодняшнее существование назвать жизнью, конечно, трудновато…

И все-таки совсем уж светлого впечатления этот мой очерк не оставит, несмотря на всю мою несказанную благодарность. Почему? Не только из-за того, что все мы, как ни крути, приговорены. Просто из окон этого доброго и умного Дома – будь ты в хосписе или получай помощь у себя на дому – то и дело так или иначе выглядываешь в жестокий и абсурдный мир, из которого ушел временно или до конца, и этот мир загоняет тебя в тупик безысходности.

Я далека от мысли, что Фонд хочет враждовать с государством или с властью (зачем бы ему?), но, во-первых, он далеко не во всем может заменить собой эти институты, во-вторых, его, конечно же, не хватит и на тысячную долю нуждающихся в помощи. Прежде всего, он не может ни давать больным опиоидные анальгетики, ни выписывать рецепты на них. И какое без этого преодоление боли?! Разумеется, я не буду дилетантствовать и даже пытаться рассуждать о таком специфическом предмете как инструменты и шкалы измерения боли, но есть подозрение, что у казенной и творческой медицины эти понятия слишком уж сильно различаются.

Вот и ко мне вчера снова ворвался жестокий мир. Анальгетик кончился, утром выпита последняя таблетка, а сегодня в середине дня у меня госпитализация. Но не в ней дело, а в том, что если бы вчера к 20.30 не подоспела новая упаковка, можно было бы не раздумывая устремиться вниз с 13-го этажа с ускорением свободного падения: такие боли вынести нельзя. Когда мне передавали прошлую полученную по рецепту коробку препарата, в нее была вложена неизвестно кем написанная записка: «Следующая выписка 21 апреля. С 8 до 12 утра приедет доктор». Какой? Надо полагать, районный онколог? Никто ведь другой выписывать эти лекарства не может. Но рано утром я почему-то почувствовала, что она не приедет. Так и было. Садимся за телефон, хотя все плывет перед глазами. Тот на совещании, этот вышел, онколог и вообще будет во второй половине дня и ни на какие плановые вызовы не поедет. Через несколько часов изловила в поликлинике зав. отделением, приперев к стенке секретаря: дело-то все-таки серьезное, кому охота отвечать? Тот, как обычно, бросился латать поликлинические дыры: лекарство прибыло ко мне с водителем, а перед этим – Сергей Петрович, который привез дозволенные предметы и, как всегда, поднял мой стремительно падающий дух.
Препарат был выписан в откровенно половинной дозировке: врачу-то ясно, что она такие боли не снимет, но в комбинации с «безобидными» лекарствами может и помочь. Да, happy end, которого в следующий раз вполне может и не быть, а потому жить после него так сразу и не захочется.

Сергею Петровичу очень редко приходится жаловаться, он сам скажет: меня интересует это, то-то и это. Районного онколога, которая не врач, а чиновница, не интересует НИЧЕГО. Она приезжает, садится и начинает писать бумаги, глядя равнодушными глазами куда-то сквозь меня. Она для того и приезжает, чтобы писать бумаги – отчитываться перед начальством за каждую вверенную ей «онкоединицу».

Да, цели и задачи разные (у Доктора Лизы – помогать обреченным уйти максимально безболезненно и сохраняя присутствие духа, у обычной, в т.ч. государственной медицины - корректная диагностика и добросовестное лечение до упора), но почему ТАКАЯ разница в подходе к своему делу, в отношении к человеку? По-видимому, государство не ставит перед своими институтами цели спасать и помогать (непонятно тогда, что заняло ее место), а для всех волонтеров, и для Доктора Лизы в том числе, человеческая личность как раз и стоит во главе угла.

Что тут еще комментировать? Печально, что «им не сойтись никогда», но это так…

Спасибо, Доктор Лиза!
http://www.onlinetv.ru//video/1418/

Приходите на оглашение приговора, поддержите их, не сидите на диване! Я сижу-лежу только потому, что прикована болезнью (давно и уже, видимо, до конца). От боли корежит не меньше, чем от невозможности быть там!
Светлая память контр-адмиралу Апанасенко.

Газеты, блоги, форум неформального сайта скорой помощи Feldsher.ru пишут об этом самоубийстве и приводят рассказ его дочери. Голые факты, без эмоций и оценок. А вот отец ее взбунтовался против системы, которой служил. Такое пока редкость для людей старшего поколения, тем более – военных.

Дальше – понятно: высшие чиновники разберутся и накажут низших. За свои же пещерные законы и приказы, которые выполняются под страхом уголовного преследования. Ага, угадала. Выплыв из многочасового небытия, читаю ответ пресс-центра Минздрава на запрос «Новой газеты»: …дано поручение… осуществить проверку оказания медицинской помощи В. М. Апанасенко в части обеспечения его необходимыми лекарственными средствами… дальше неинтересно, этот до боли знаком.

Что, гладенько пока пишу? Еще не заметно, что и у меня голова уплывает от боли? После укола (часто «своею собственной рукой») она на сколько-то часов просветляется, а потом вместе с телом внезапно засыпает. Нет, не морфин: его мне не положено. Самый банальный кетонал, фламакс… На закуску валокордин и седативный препарат, тогда могу даже часок похохмить и постебаться, а потом провалиться то ли в сон, то ли непонятно куда.
У меня не рак, и я никто – так, кандидатишка филологических наук, по совместительству инвалид, с полгода уже даже почти не сетевой хомячок. С кровавыми слезами ушла с любимой работы, которую делала, не отходя от монитора: больше не могла соблюдать сроки сдачи материала, а потом и работать вообще. Слушаю «Эхо Москвы», лежа в обнимку с ноутбуком и котишкой, читать удается все реже.
У меня нет «прав гражданства», потому как нет писаного диагноза редкого неврологического заболевания, который даже львиной доле врачей ничего не скажет – денервационный (он же деафферентационный) синдром. Он произносится почти шепотом: кому надо отвечать, если вдруг потом оспорят?

Низко кланяюсь тому врачу, от которого впервые это узнала. Он тоже дошел не сразу – обдумывал концепцию. Сложилась. Зная, что я хочу только правды, он ее произнес и уточнил: «Не могу утешить, неизлечимо. В интернете не ищите, там этого нет». Написать в выписке он не мог: он не невролог, да и отделение в больнице совсем другого профиля. С какой же стати благодарность? С такой, что я с тех пор свободна от собственных подозрений в психогенном происхождении этих оглушительных болей, на которое многовато, годами, намекали.

Люди с редкими заболеваниями – особая каста изгоев. Им приходится не только спасаться подручными средствами, но и «доказывать себя». Системе они неудобны, поэтому многих норовят спихнуть в психиатрию. Спихнули и меня: некогда после неудачного «выстрела» (оружия у меня нет) отсидела 20 суток за психиатрической решеткой. С авторитетным военным экспертом, да еще при однозначном и понятном диагнозе, такого просто не могло произойти. Потом по моей же просьбе меня освидетельствовала Независимая Психиатрическая Ассоциация России. Заключение недвусмысленно: психотической симптоматики не выявлено.

После 4 лет нечеловеческих страданий нечистый попутал: попала на консультацию в частную Клинику головной боли им. Вейна. Тяжелейшие исследования, повторная консультация и «прогулки» на такси вылились в кругленькую сумму денег, но смыла не имели: консультант (д.м.н., но не профессор) устно подтвердил диагноз, но в выписку внести не захотел. В диагностической части все сохранилось как сидело в компьютере, вплоть до грамматической ошибки. Схема лечения была назначена мощная, но первый же назначенный препарат чуть не убил меня.

Там не должны были принимать пациента с таким предположительным диагнозом, а должны были честно ответить, что специалистов по этой части в клинике нет. Не знал уважаемый доктор, что я вела аудиозапись последующего телефонного разговора. Запись плохого качества, но диагноз звучит ясно. Главврач «в порядке исключения» предложила вернуть мне деньги за вторую консультацию. Спасибо, подачки и плату за молчание не берем!

Паллиативная помощь у нас весьма условная и касается только онкологических больных, а легализации эвтаназии не предвидится. Так что предлагается: «самообслуживание», выстрел?

Наше общество, включая лучших журналистов и правозащитников, еще не выдавило из себя последние капли советского раба. Это им не в укор: столько тюрем, пыток, рэкета, политической травли, тех же самых медицинских убийств, в том числе бесконтактных… Если «въезжать» в каждую такую «туманность», можно не успеть спасти сто человек. Готовимся к прошлой войне: случилась трагедия с онкологическим больным – кричим о дикой медицинской бюрократии в этой области. Кричим-то правильно, но ведь берем самую больную и видимую часть проблемы вместо целого: а больше ничего неизлечимого нет? Мне отвратительно выражение «резонансное дело». Да, есть такие, а есть и другие… Адвокат Михаила Ходорковского Вадим Клювгант недавно мимоходом сказал (передаю по памяти, а не дословно): «А если бы Ходорковский и девушки из Pussy Riot оказались в забвении?»… Бойся, человек, быть «неформатом», не подходить под стандарты!

О своих приключениях последних лет, с захватом более ранних событий, я написала довольно странный опус «Камера свободного режима» (в жанре «истории болезни»), опубликовала в Самиздате на lib.ru http://samlib.ru/a/alekseewa_i_j/case-history.shtml и… остановилась: у этой вещи почти нет читателя. Однако же, некоторые читали. Кто-то ругался, кому-то понравилось, до кого-то не дошло. Но читали единицы, и это плохо. Не для меня (мне-то уже ничего не нужно) – просто такое может случиться с каждым, и некуда будет кричать.

Наверняка кто-то скажет или подумает: вот распиарилась умирающая! А я просто на искусственной «подкачке». На глупой: для кого надо есть поумнее и погуманнее.

Подкачка уже кончается…

P.S. Читаю самые краткие сведения о контр-адмирале Апанасенко: и было-то ему всего 66 лет! Смотрю на фотографию. Хорошее лицо, с совсем невоенной «хулиганинкой».
Слушала вчера «Особое мнение» Дмитрия Быкова, ведущий Александр Плющев. Д. Быков: «детская эвтаназия отвратительна!». С какой стати говорить о детской – это же в Бельгии, а у нас ее нет и для взрослых?!
В других странах – очень даже свободно: там есть приватные комнаты для обоих, а есть такие, где можно и нужно встречаться. В нашей же постсоветской коммуналке душа и мозг человека становятся местами общего пользования.

Произнося слово «крыша», я имею в виду его изначальное, а не осовремененное значение: Конституции никакая «крыша» не нужна. И не собиралась писать о том, что мне неинтересно, но вот включила ночью радио и слышу: «Патриарх Кирилл в своем телеобращении к россиянам…». Извините, а не заигрались ли вы, господа? К россиянам должен телеобращаться президент (мое отношение к которому в данном случае – дело совсем десятое), а патриарх – исключительно к своей пастве. Почувствуйте разницу! Хотя она изрядно поистерлась за последние 20 лет, но все-таки есть. Вот уже и разных мизулиных осеняет (не помню точно, но кажется, креативная идея принадлежит именно этой почтенной даме): прописать в Конституции особую роль православия… стоп!

К счастью, «госдурость» оказалась не беспредельной: кто-то, видимо, вспомнил, что первые две главы Конституции не могут быть изменены иначе, как через всенародный референдум, а именно там Россия провозглашена светским государством. Что ж, потерпите, даже если кому-то не нравится: закон есть закон, в том числе и основной. Для троечников я бы еще вынула из сундука старую забытую формулировку: «Церковь отделена от государства, а школа от церкви».

Но, как бы там ни было, с праздником вас, верующие! Кроме, конечно, «православных активистов». Этого словосочетания просто не вмещает моя логика. Если ты православный, живи в смирении во славу своего бога, а если хочешь быть активистом – активничай, на здоровье, где-нибудь на другом попроще. Было бы, между прочим, неплохо, чтобы нормальные православные и меня поздравляли с праздниками, которые я отмечаю. Например, с днем все той же Конституции. Эх, да мало ли чего еще неплохо бы… Так я, глядишь, и честных выборов захочу, и прав там каких-то, и право-вместо кривосудия, и чтобы без вины виноватые по тюрьмам не сидели… Всякое взбредет в голову в ночь светлого, радостного праздника!

Для справки сетевым «активистам»: окружающие находят меня в здравом уме и твердой памяти; к горячительным напиткам тоже по чистой случайности не приложилась.
В дурном сне никогда не приснилось бы, что в этой роли окажусь я, собственной персоной, но от тюрьмы и от сумы…
У меня случилось горе: 11 ноября я рассталась с обожаемым котишкой Благородным доном Руматой, он же Роман Интернетович, для друзей – просто Ромка. Поначалу у доктора и подозрений не было, что все так страшно, хотя нефрит – тоже удовольствие ниже среднего. В тот день стало ясно: это лейкоз. Мучительное лечение тянулось полтора месяца, и все казалось, что вот-вот… Но парнишка начинал есть и становился активным всего на день, потом опять уходил в апатию. Похудел минимум на треть, шерстка на сгибах суставов вылезала. Последние две недели лежал, уткнувшись носом в кресло, и ни на что не реагировал… Я чувствовала его боль в своих костях. А за несколько ночей до этого вдруг сам пришел ко мне на диван и приласкался (давненько не заглядывал). Почему-то сразу мелькнуло в голове: пришел прощаться!

С доктором мы познакомились еще в Ромкином детстве. Я верила ему, беспрекословно выполняла его предписания, когда котишка болел, и мы всегда добивались прекрасных результатов. Почему на сей раз так ошибался наперекор картине перед глазами – не знаю; и на ветеринарную «старуху» бывает проруха. Заподозрить его в корыстных мотивах никак невозможно: он продолжал лечить нас в долг, когда у меня начисто кончились деньги. Даже сказал: «Если не сможете отдать, ничего страшного». Но для меня-то это страшно: никак не соответствует моим принципам. Еще и соседям осталась немного должна: казалось, что лечение подходит к концу, а в долг к доктору залезать не хотелось…

11-го утром поймала его по телефону, но он уезжал на два дня. Как он смог так непосредственно удивиться, если уже не раз видел Ромика в таком состоянии, и прекрасно знал, что толку от лечения – чуть? Велел вколоть дексаметазон, и тут я взбунтовалась: какой смысл в одном этом уколе после такой мощной кампании?!

Я больше не могла смотреть на страдания мальчишки. Уже наполовину теряя сознание (сама, мягко говоря, не в форме), нашла клинику, которая внушила мне доверие. Там зверюшек и лечат, и усыпляют, и кремируют, и хоронят. Понравилось мне, что там это уважительно называют не усыплением, а эвтаназией. По телефону объяснила, что кота, очевидно, придется усыплять, но никак не раньше, чем доктор осмотрит и ему будет ясно на все сто, что котишку не спасти. Доктор приехал к нам (я инвалид и курсирую только по квартире), посмотрел, благо, еще и свежие анализы крови у нас были. Вывод был прост и полностью совпадал с тем, что я видела и ощущала обожженной кожей. Высоченные лейкоциты возможны только от воспалительного процесса и от рака. Первое после такого долгого и оглушительного лечения было исключено. Нашел еще и другие очевидные признаки. Объяснил, что Ромик может страшно промучиться еще 2-3 недели, а потом… Нет, я не хотела больше ни часа этого кошмара!

В тот же день мы и проводили Рому в последний путь. Когда доктор убедился, что сердце у Ромика остановилось, забрал его на кремацию и захоронение. Он прожил в этом мире семь с половиной лет – безобразно мало для кошачьего века…

Вот таким Ромик еще давно запечатлел свой образ на портале «Кошечки Российской Империи»:

Ром на КРИ

Я бы точно сошла с ума, если бы не моя компаньонка, которая живет у меня в квартире, ведет хозяйство и помогает, и ее серенький круглоглазый толстячок Малыш. Он оказался настоящим другом. Последнее время, когда чувствовал, что Ромику совсем плохо, всячески приставал к нему и пытался расшевелить. А когда мой свет в окошке увезли, Малыш несколько часов метался по квартире и диким мявом вопрошал: «Куда дели моего братика? Отдайте сейчас же!». Он и меня охраняет после того страшного дня: когда его хозяйка на работе, ко мне несколько раз заглядывает белоусая серая мордаха и подходит пообщаться. Хотя Рома для меня остается неповторимым и незаменимым, спасибо Малышу, что не оставляет меня на совсем бескотском пространстве.

Должна я осталась много – около 80 тысяч. Не говорю уже о том, что после бешеной закупки прописанных лекарств и прощания о собственном лечении и предметах первой необходимости могу забыть: содержимое кошелька достремилось почти до нуля. Своими силами уже ничего не заработаю, не могу даже брать заказы на фрилансерских биржах. Да и зачем бы они, если у меня и так была любимая постоянная работа – разумеется, в удаленном режиме? 4 месяца назад с болью в душе и больше никому не нужных извилинах вынуждена была уйти в отставку по состоянию здоровья. О своем редком и страшненьком заболевании и неправдоподобных «медицинских приключениях» написала в очень странном опусе «Камера свободного режима». Ссылку здесь намеренно не даю (хотя желающим дам всегда): сейчас век читателя, а не писателя. И кому, в самом деле, сегодня нужно читать «101 страницу не про любовь», написанную неведомо кем?..

Уже вижу, как вживую, недобрые ухмылки на некоторых лицах: если ты, мягко говоря, не олигарх, какое имеешь право на любимого зверика? Скажу сразу: я отказываюсь от этого мировоззренческого спора. Не потому что нет сил и желания (а их действительно нет), а потому, что две противоположные позиции в этом споре никогда не сойдутся и даже не захотят вникнуть в доводы противоположной стороны. Да и что, собственно, значит иметь право? Если просто получать удовольствие от контакта с этим хвостатым или пернатым, пока он здоров, а заболеет – выбросить на свалку или спокойно смотреть на его страдания, то такого я и сама слушать не захочу.

Собратья по разуму, я прошу вашей помощи – кто скромной суммой денег, кто перепостом! Принципиально не хочу ничего для себя – только отдать долги. Возврат долгов – не только дело совести, но и, если хотите, вещь чисто прагматическая: как иначе люди будут верить друг другу? Страшно не люблю занимать, но если уж приходится, мне дают в долг без колебаний: знают, что верну точно в назначенный день и час. И доктору хочу отдать по полной: пусть он заблуждался или по непонятным причинам хотел сохранить во мне дурацкую надежду – он все равно ЛЕЧИЛ нас.

Добавить нечего: и так уж слишком разговорилась. Заранее благодарна всем, кто откликнется! Мой Яндекс.кошелек: 4100150094832.

Если кому-то удобнее сбербанковский счет, реквизиты здесь: http://yadi.sk/d/7Fq9NLTQCbRGV.

P.S. Ах нет, есть что добавить. Совсем недавно главред «Новой газеты» Дмитрий Муратов в передаче на радио «Эхо Москвы» оставил быструю словесную зарисовку сцены, которую наблюдал сам. Три мужика-попрошайки в переходе у Нового Арбата с табличкой: «Мы собираем на бухло. Зато честно». Я тоже не хочу рассказывать сказки про пожар, ограбление, хоронить троюродных тетушек, пусть кого-то и возмутят мои «барские» замашки. Барство для таких людей – не несметные виллы с яхтами, а радость общения с любимым звериком.
Семь лет прошло со дня беспрецедентно наглого и циничного убийства «Золотого пера России». Семь лет, а следствие и суд не успели даже исполнителей НАЗНАЧИТЬ, как явно планировалось к этой годовщине. Когда-нибудь мир узнает и имя заказчика… когда-нибудь – не при этой власти.

Не могу сказать «ничего личного»: все, что я сейчас пишу – глубоко личное, хотя мы с Анной Степановной никогда не были знакомы.

Главная почему-то картинка, которая всегда стоит перед глазами: смертельно усталая Анна Политковская, сгибаясь от тяжести, несет воду заложникам Норд-Оста. И еще – пёсик в складочку Ван Гог с невыразимой тоской во взгляде: он чувствует, что любимой хозяйки больше нет…

Не знаю, откуда пошел обычай – зажигать свечу на подоконнике только в первую годовщину смерти человека. Может быть, это и неправильно, но я зажигаю каждый год 7 октября, в 21 час.

Помню, как слушала в этот день 2006-го «Эхо Москвы». Ведущие обмениваются репликами:

- Какие у нас там новости?

- Плохие. Очень, очень плохие новости: убили Аню Политковскую…

Вот так, вдруг… гром среди ясного неба… нечто невозможное… Невозможное? Не-ет, закономерное: зачем власти такой журналист? Зачем ей нужно, чтобы во всеуслышание звучала ТАКАЯ страшная правда?!

Помню, как переводила на английский одно из интервью Анны: «За что я невзлюбила Путина? Да вот за то и невзлюбила»... дальше свободно, но последовательно текла ее мысль. Было не так уж легко: слова и фразы не просто своеобразные, но РАСКАЛЕННЫЕ – пойди-ка сохрани этот градус на другом языке… кажется, в целом удалось.

Не верю в загробную жизнь, но если вдруг она есть… Анна Степановна, Вы обязательно увидите меня, просто читателя, сегодня в 13.00 в Потаповском переулке. Увы, тела моего там не будет (не смогу добраться никакими силами), но душа… она будет обязательно. Именно там, именно в этот час!
Вот запоздалый отчет о моем более чем скромном участии в выборах мэра Москвы 8 сентября; здесь же и дополнительная маленькая деталька о пресловутых продуктовых наборах.

Гражданина Наблюдателя из меня не вышло, о чем с горечью писала во время тех еще «выборов»: куда там, если передвигаюсь только по квартире, и лишь в отдельные, редкие моменты – на 100 – 150 м от подъезда.

Центру социального обслуживания я давно известна как особо диссидентствующий инвалид: уже давно не подписываю эти «простыни» - заявления а голосовании на дому.
- А голосовать-то не будете?
- Не извольте беспокоиться: мои отношения с избирательным правом, в полном соответствии с Конституцией – дело интимное. Я в состоянии сама решить: не голосовать вообще или долететь до участка в голубом вертолете (как и делала в 2011 – это реплика уже не для них).

Продуктовый набор мне сначала не предложили. Вот и прекрасненько: скушайте сами, г-н Собянин!

И чего еще мы не знаем об этих «бродячих» урнах?! Раньше не морочились: вбрасывали тут же, на выходе из подъезда. Теперь, видимо, схема как-то усложнилась. Но и на этих выборах, которые оказались прямо-таки революционными по сравнению со всеми предшествующими фарсами, все-таки какой-то внушительный показатель мухлежа (кажется, 3%) был достигнут за счет этого самого голосования на дому.

Вот я и собиралась, как в 2011-12-м, долететь до участка в «голубом вертолете», который с тех пор, однако, весьма подорожал. Городское социальное такси уже и тогда было распилено, хотя до сих пор номинально существует (только попробуй-ка заполучи его в руки и вовремя!). У нас в округе (СВАО) образовалось свое, местное соцтакси, но не надо быть о семи пядей во лбу, чтоб предсказать, как я: тоже очень скоро тоже распилят. И это «чудо» примерно с предсказанной скоростью сбылось.

Ну что ж, мы в этом плане негордые: 7-го еще собиралась заказать «общечеловеское» такси и прогуляться, хотя состояние, мягко говоря, оставляло желать лучшего. 8-го с утра стало ясно: и дверь-то открыть всякому входящему – для меня проблема из проблем. Где уж там одеться и загрузиться в машину! Что ж, позвонила в свой УИК (которого многие ни адресом, ни телефоном не озаботились) – попросила, чтобы ко мне все-таки приехали на дом. И что было терять? Не явлюсь вообще – мой голос однозначно уйдет «не в ту сторону», а так – все-таки хоть какой-то шанс: а вдруг «вредный» наблюдатель попадется? И не проиграла: наблюдатель был от РПР-ПАРНС, а значит, могу быть уверена: голос ушел строго по адресу – Алексею Навальному.

Знаете, уже тошнит от этой въевшейся советской формулы: «Ну чего мне поднимать зад голосовать, давно уже без меня все расписано!». Забудьте, ребята: со дня славной смерти СССР голосовать НАДО, даже когда с завязанными глазами легко предвидеть спектакль-фарс. Почему – спросите политологов и социологов: они вам лучше разъяснят, чем я.

Да, а битва с этими хреновыми проднаборами, как ни странно, продолжается и после выборов. Вряд ли, конечно, мои слова, что история с распределением этих наборов (только политически благонадежным) – более чем прозрачна, разлетелись с такой космической скоростью, но наверняка же не только я сделала это «великое открытие». Дней пять я отбивалась: от Собянина не возьму ни пакетика соли. Принципиально. С моей соцработницей у меня дружеские отношения, подставлять ее никак не хотелось. Поэтому предложила: откатаю хоть 8 бумаг, что это я, псих такой, не следую принципу «Дают – бери!», а она сделала все возможное, чтобы эту хрень мне доставить. Да и не хрень там наверняка была, а очень даже нужные в хозяйстве продукты. Повторяю: скушайте сами за мое здоровье, г-н Собяинин, которого я мэром все равно не признаю! Официальная версия была: что вы, при чем здесь какие-то выборы? Это подарок ко Дню Города!

Да заберите: неприлично же праздновать день ТАКОЙ сегодняшней Москвы, как и день всей сегодняшней России! Побьемся пока за другую! А мне бы Вы, г-н Собянин, подарили хоть кусочек нормальной медпомощи – может быть, я малодушно и взяла бы! Да и это вряд ли был бы подарок: немало я, в самом деле, налогов в бюджет за свою жизнь заплатила!
Нет, ни культа, ни вождизма не хочу – наелись. Но этот Кировбред (который на самом деле, конечно, «Москва-бред») преподнес протестной части российского населения реального лидера. Не знаю, насколько увеличится команда Алексея Навального, но увеличится наверняка. По крайней мере, усилится протест на выборах мэра Москвы: получим того же назначенца-Собянина, только прошедшего через якобы цивилизованную процедуру выборов.

Лично моих воззрений это не изменит: я и так была членом команды Навального (увы, по состоянию здоровья слишком малоактивным, но делала, кажется, чуть больше возможного). Не буду никому доказывать, что Алексей – ангел во плоти, но это человек с единственной конструктивной, ясной и выполнимой программой. И еще – безумно смелый, не дрогнувший перед мерзким политическим судилищем, а насмехающимся над ним. Честно говоря, даже «нежданные слезы» не душат (хотя страшно тяжело): я абсолютно точно предвидела не условное наказание, а реальную отсидку.

Почему же ОНИ не заботятся ни о мало-мальских приличиях, ни о сколько-нибудь вменяемых доказательствах? Объяснение одно: страх власти, обезумевшей настолько, что уже давно боится даже не реального Навального, а призраков. И правильно: она же понимает, что держится только на штыках и на зомбоящике.

Безумно жаль семьи Навального и Офицерова, но Навальный на зоне совершенно точно не сломается, а власть получит героя, который будет ей сниться в еще более кошмарных снах: когда-то ведь выпускать из тюрьмы придется, если не начнут по давно привычной схеме «шить» новые уголовные дела.

Главное, чего хочется пожелать Алексею – невозмутимость и сдержанность, хотя для такой пассионарной натуры это безумно трудно. Конечно, ни о каком УДО мечтать не приходится, но лучше все-таки давать как можно меньше поводов для придирок. Ну а нам, его единомышленникам, усиленно помогавшим ему продавать весь «Киров-лес», до последнего кустика? Да только одного: продолжать делать все то же дело. Чтобы не было иллюзий, что кто-то испугался, как не испугались Ходорковский, Лебедев, узники Болотной и девушки из группы Pussy Riot.

Бедный исполнитель Блин Блинович Блинов: история его не забудет!

Юлия, держитесь, пожалуйста: мы с Вами!

Profile

irinatigress
irinatigress

Latest Month

July 2014
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow